«День сегодняшний». Владилен Травинский

«Пусть мое письмо не покажется вам кляузой ученика, обиженного на учителя, поставившего ему двойку. У меня нет таких обид, потому что нет и двоек».
Ну и что же? Сейчас нет, а два месяца назад была «несправедливая двойка», «ни за что двойка»… Два месяца назад учительница поставила вам, Галя, двойку, а вы, скажем, девочка мстительная, вот и дождались момента: старая женщина устала к шестому уроку, забылась, вырвалось у нее злое слово, и вы, Галя, воспользовались случаем. Вечерком с помощью кого-нибудь постарше и поопытней написали это письмо. Может быть, так оно и есть?
Вполне может быть. Кляузы пишут не только в пятьдесят, но и в десять. Кляузы — дело безопасное, за них с работы не выгоняют и из школы не исключают. А побаиваться кляузника, даже малолетнего, будут: ну его к черту, напишет куда-то, комиссии понаедут, пока разберутся — язву желудка получишь! Есть такие… любители: чтобы их боялись хоть за что-нибудь!
«Первый раз в жизни мне захотелось надерзить учителю. Но я сдержалась, помня, что, унижая других, мы унижаем и себя».
Первый раз, Галя? Возможно, возмежно… Вы хотели унизить учительницу, но решили, что это унизило бы и вас? Гм… Вы были способны обидеть учительницу? Как? Каким образом? Это не так уж легко — унизить старую, почитаемую учительницу, она
сумеет за себя постоять…
Вы пишете далее, Галя: «Олимпиада Григорьевна Сазонова, по всей вероятности, изобрела свой способ обучения — ругань. Приз наюсь, такой ругани я еще никогда не слышала… ее новый метод обучения, право же, не дает хороших плодов».

Вот как? А за что же учительница Сазонова заслужила общее признание? За ругань? Ругается — и плохо обучает? Грубая учительница Сазонова, плохая учительница Сазонова — она же пользуется, как вы утверждаете, общим признанием? Трудно верится, Галя, трудно верится…

Мне многое не нравится в вашем письме, Галя. У вас разозленное письмо со сплошными обвинениями и с полным отсутствием самокритики. Ужасная Олимпиада Григорьевна прямо-таки затиранила несчастную Галю Санину. Но, судя по письму, вы тоже можете постоять за себя, вы не глупы, вы достаточно самолюбивы и самоуверенны.

И тем не менее… Даже если вы целиком ошибаетесь в оценке вашей учительницы физики, даже если вы вдвое преувеличили остроту конфликта, если даже в раздражении додумали за Олимпиаду Григорьевну половину тех слов, которые она вам «сказала», даже тогда вы правы. Никто, даже самый заслуженный гражданин страны, не смеет бросать грубые оскорбления в лицо семнадцатилетней девушке, сидящей к тому же за школьной партой. Прямо на уроке, в присутствии всего класса?..
Нет, надо поехать!

Я стою в пустом 10 «Г» классе и стараюсь навести порядок в том, что извлек из бесед с педагогами и учениками. Сазонова — прекрасная учительница, об этом мне говорят со всех сторон. Правда, без подробностей: прекрасная — и все. Ее знают чуть ли не все. Она обучает третье поколение горожан — внучат первых ее учеников. Значит, у нее училась и мать Гали Саниной.

Человек, восемь лет наблюдавший за Галей, ее бывший директор по восьмилетке, назвал ее образцовой ученицей. Умна — такую характеристику девочки в устах педагога услышишь не часто. Хорошо рисует. Начитанна. Я вспоминаю письмо Саниной — без единой ошибки, написанное четкими литературными оборотами. Почему это я решил, что писала она не одна?..

Я ловлю себя на том, что меня мучает какая-то неоформившаяся мысль. Ах да, разговор в самолете! Этот полный, с благожелательным лицом попутчик. Мы разговорились; он выслушал историю Гали и поднял на меня глаза с искренним удивлением:
— И из-за этого вы летите за тысячу верст? Из-за такого пустяка? Даже если все было так, как пишет девочка, — какие мелочи! Это же несерьезно!
Любопытно, что бы сказал директор школы? Тоже «несерьезно»?
Я последний раз оглядываю пустой класс. Итак, Галя сидела вот здесь, перед самой учительской кафедрой. Олимпиада Григорьевна объясняла урок. Перед Галей лежала тетрадка, обернутая в обложку «Крокодила». На обложке Галя прочла смешное объявление («Нарочно не придумаешь»), улыбнулась и подвинула тетрадку к соседу по столу. Юноша тоже прочел объявление. Тоже улыбнулся. И тогда Олимпиада Григорьевна прервала объяснения.

«И вдруг на весь класс загремела речь Олимпиады Григорьевны о том, что я мешаю классу заниматься, что я пришла в школу флиртовать, что весь урок строю мальчикам глазки и улыбаюсь, что сосед мой мне, наверное, очень нравится и я хочу своим поведением понравиться ему, что в глазах ребят я выгляжу ритатушкой и дурой, что подобное поведение ведет к дурным последствиям.. Она не назвала меня только куртизанкой». Так пишет Галя.
…Петр Петрович Глебов, директор 1-й средней школы, выглядит спортивным тренером, лишь вчера ушедшим со стадиона на пенсию. Санина? Очень хорошая ученица! Рисует, пишет, умна, активна. Сазонова? Очень хорошая учительница! Знает предмет,
деловита, оперативна, строга.

— Строга? — переспрашиваю я. — Очень? Директор смотрит на завуча. Потом оба внимательно смотрят на меня.
— А в чем, собственно, дело? — медленно спрашивает Глебов.
И я рассказываю. Я говорю намеренно сухо, протокольно. «Есть сигнал… Есть факт… Есть мнение…» Я стараюсь быть объективным. Я понимаю: у них почти тысяча учеников, полсотни учителей, бездна дел, обязанностей, нагрузок и конфликтов. Директор школы и завуч не менее занятые люди, чем директор большого завода и главный инженер. И, злясь на самого себя, я уже почти готов услышать опять: «Это же мелочи! Стоило ли из-за такого пустяка ехать из Москвы?»

Петр Петрович поднимает голову. Взгляд у него тяжеловатый и жесткий.
— Неприятно, — говорит он. — Плохо!
— Я Галю помню вот почему, — говорит завуч. — У нас работала много лет Ирина Федоровна, учительница немецкого языка. Ушла на пенсию. Заболела. Рак. Три месяца очень мучилась. И Галя от нее не отходила. Как дочь. Кормила, поила, стирала. Придешь навестить Ирину Федоровну — Галя обязательно в комнате, шьет что-нибудь, готовит. У нее на руках старушка и померла. — Завуч помолчал. — А Олимпиада Григорьевна — прекрасный преподаватель. Жалоб на нее ни от учащихся, ни от родителей ни разу не поступало. Много лет была секретарем парторганизации в школе. Чуть ли не на всех городских собраниях ее выбирают в президиум. Вот так-то, — заканчивает он.
— Как? — спрашиваю я. Завуч разводит руками.
— Вы думаете, что Сазонова не могла так поступить? — напрямик спрашиваю я.
— Олимпиада Григорьевна строга, — осторожно говорит Глебов. — Высказывает всегда то, что думает. Пряма иногда до резкости. Но чтобы оскорбить… Не верится!

— Может быть, Санина солгала в письме? — продолжаю я.
— Санина? Вряд ли. — Глебов пожимает плечами. — Непонятно. Неприятно.
— А если все-таки подобный случай имел место?
— Очень плохо! — отрубает директор.
— Плохо! — медленно подтверждает завуч.

День идет к концу. Зимние белесые сумерки затопляют город. Уличных фонарей здесь нет: улочкам достаточно света из окон. Заиндевевшая лошаденка шагом тянет по улице старенькие сани; отчаянно сигналя, ее огибает грохочущий самосвал, и шофер с высоты своего сиденья кричит что-то вниз, вознице в санях. Тот лениво машет рукой — обогнал, мол, и поезжай с богом, нечего орать.

…Отец Гали спился и бросил семью несколько лет назад. Года два тянулись грязные ночные скандалы; ревели, забившись в угол, Галя и меньший ее братишка; в голос плакала мать. А потом, наверное, «участливые» бормотания соседок: «Ах ты, сиротинушка, безотцовщина…» И намеки-полунамеки: «Не зря, видно, ушел-то…» И необходимость усиленно оберегать честь семьи, каждого из трех ее членов. Наверное, отсюда обостренное и разросшееся самолюбие? Мнительность? Болезненная чувствительность?

Стоп! Куда это меня заносит? Почему мнительность? Почему болезненная чувствительность? Галя ничего не додумала: она слово в слово повторила то, что сказала ей Сазонова. Одноклассники Гали подтверждают: да, Олимпиада Григорьевна высказалась именно так. В этот раз — Гале. А раньше говорила другим, то же самое, с незначительными вариациями.

У Гали — обыкновенная, естественная реакция на оскорбление. Это у Олимпиады Григорьевны противоестественная манера браниться на уроках. Откуда она? Плохой характер? Сдали нервы? Ведь раньше этого не было. Ведь мамы и бабушки нынешних школьников в один голос утверждают, что в их времена они оскорблений от Сазоновой не слышали, что любили они Олимпиаду Григорьевну и благодарны ей за науку.

Я уже смутно предугадываю отгадку. Но для полного понимания мне нужно лично поговорить с Олимпиадой Григорьевной Сазоновой. Поговорить неофициально, не в школе. Поговорить дома, с глазу на глаз.
И дом — вот он.
Мне открывает невысокий узколицый юноша.
— Мама, — кричит юноша, — к тебе!
Я захожу в большую, светлую комнату, меня сажают на высокий стул, и начинается наш разговор.

У нее худощавое интеллигентное лицо с небольшими ясными глазами, легкая седина в волосах. Четкая, размеренная дикция.
И с первой же минуты разговора она коротко отвечает на главный для меня вопрос. Отвечает, сама не зная того. Отвечает, потому что она, оказывается, не помнит! Да, да, она на самом деле не помнит, я не ошибаюсь! Она с искренним старанием
морщит лоб:
— Когда? Кому? Саниной? Не помню, убей бог, не помню!
Она не помнит. Галя Санина пережила душевное потрясение, а Олимпиада Григорьевна не помнит. Не отложились в памяти мимоходом сказанные слова. Сказанные между прочим. Для Олимпиады Григорьевны выговор, сделанный отвлекающейся ученице в 10 «Г» классе, — обычный выговор. Обычный по существу и по форме. Поэтому она не помнит.

— Галя пишет, что вы оскорбили ее, — говорю я. — Пишет, что вы назвали ее дурой, намекнули на развратность ее поведения. И что вы сделали это перед всем классом. Галя даже хочет уходить из школы со стыда.
Медленная краска заливает лицо Олимпиады Григорьевны.

— Вы знаете, — говорит она, — до меня только сейчас доходит. Я ведь им столько помогала, Саниным! Когда муж ушел, мать Галину я на работу устраивала, своим авторитетом всюду поддерживала. А у матери, знаете, тяжелый характер… И сколько раз я за нее заступалась… И вот благодарность!
Олимпиада Григорьевна теребит край шали на плечах: в новом доме еще холодновато.
— Это мать! — говорит она убежденно. — Галя — ребенок, ее, конечно, направили. Между прочим, Галя — умная девочка, хорошая.
— Она пишет, что вы не назвали ее только куртизанкой, — напоминаю я.
— Что вы! — удивлена Олимпиада Григорьевна. — Я не могла так говорить! Ну, конечно, сделала замечание — Галя часто отвлекается. И в самом деле: один раз поговорила
с мальчиком, второй раз, — надо же одернуть! Что уж, мы, учителя, и замечание не имеем права сделать?
Она волнуется, она очень волнуется. И потому выходит нескладица: то вспоминает обстоятельства злополучной сцены, то быстро рассказывает о каких-то людских неблагодарностях, то вдруг занимает примитивно-оборонительную позицию: «и замечания уж нельзя сделать»…
Я встаю. Что мне ей сказать? Что нельзя оскорблять учениц? Она знает об этом и без меня.
Не надо очных ставок. Никакого преступления не совершилось. И я не следователь. Не надо лишних слов, слез и нервотрепок. Не в этом суть, не в этом дело, Олимпиада Григорьевна!

И вот последняя встреча дня — с Галиной мамой. Она сидит на кровати, шьет, говорит, не поднимая головы. В общем, она недовольна.
— Зря Галька письмо послала. Хоть бы посоветовалась. Ну, прикрикнули на нее, так ведь с ними строгость нужна! Подумаешь — обидели! В наше время на такую ерунду и
внимания не обращали. А Сазонова — стоящая учительница, я у нее училась и, кроме добра, ничего от нее не видела.
Галя упрямо молчит: спор, видно, давний.
Она тоже теперь считает, что зря послала письмо. Надо было сначала поговорить с Олимпиадой Григорьевной. Или сходить в райком комсомола. «А то получилась какая-то паника». Больно уж она тогда расстроилась. За что так ее? А в общем-то и не жалеет. Тут дело принципа. Какого? Это она точно не знает какого. Но принципа.
Я не ошибся — она немножко самоуверенна. Много знает. И еще не понимает, что знанием, полученным из книг и от учителей, нельзя еще гордиться, как качеством характера, выработанным силой воли — целеустремленностью, скажем, или выносливостью.
— А теперь я журналистом быть раздумала, — говорит Галя. — Когда умирала Ирина Федоровна, я так настрадалась! Так было страшно, и злость брала: неужели ничего с этим раком нельзя сделать? И я решила: пойду в медицинский. Надо бороться с опухолями. Как вы считаете?

Как я считаю? Я считаю, что и с опухолями надо бороться и еще со многим другим… Очень много забот на свете, очень много надо бороться. Вот выросла ты, Галя, хотя и бросил вас отец и мать тянула одна. Да и не одна мать — учителя кто сколько мог помогали тебе подняться: покойная Ирина Федоровна, Глебов, та же Олимпиада Григорьевна не раз приходила на помощь в трудный момент. Они вытянули тебя — и стала ты розовощекая, рослая, знающая, видящая и понимающая большущий наш мир и спокойно сейчас выбирающая, идти ли тебе в журналисты или бороться с опухолями.

И тебя нельзя обижать, ты требуешь, чтобы тебя не обижали! Самое интересное именно в этом: ты требуешь, чтобы соблюдали нормы морали как раз те, кто тебя этим нормам и обучил. Олимпиада Григорьевна — она и ее коллеги научили Галю чувству собственного достоинства. Они преподали Гале нормы поведения в нашем мире, и Галя поверила в них, уверовала в свои человеческие права и теперь с полным основанием требует их соблюдения.

Школа не только питомник общей культуры, она также рассадник культуры управления и подчинения. Первый начальник наш — учитель; первый урок общественной дисциплины — школьный урок. Нравственные основы отношений между выше-и нижестоящими закладываются именно в классе — изначальной ячейке общества, в которую приходит человек семи-восьми лет от роду и где он пребывает потом минимум восемь лет. Здесь мы впервые учимся подчиняться представителю общества. Здесь мы, сами того не
осознавая, учимся и управлять.

А вдруг Галя поверит, что стиль управления Олимпиады Григорьевны правильный? Тогда, заняв со временем какое-то место в обществе, сколько неприятного принесет она своим подчиненным! Из школ выходят не только плохие или хорошие люди, но еще и плохие или хорошие граждане. Достаточно вспомнить, как заботила Макаренко проблема управления и подчинения в педагогике! И если семена неуважения к людям, семена бездушия и жестокости посеять в детских и юношеских душах, то очень дорого может обойтись такая педагогика. Сегодня мало быть знающим. Мало быть умелым. Сегодня надо быть добрым и мудрым. Где-то учительница оскорбила ученицу. Где-то мастер цеха унизил молодого рабочего, где-то зарвавшийся администратор наорал на колхозника… Каждый отдельный факт — частность местного, так сказать, значения. А если их собрать вместе? Собрать вместе все эти «местные частности» в масштабе целой страны хотя бы за один день? Ира, Галя или Катя разбирают на уроке нравственный кодекс строителей коммунизма. Они читают романы и повести, где проповедуется гуманизм, вера в творчество, уважение к человеку. Смотрят советские фильмы, слушают советское радио. Верят кодексу, романам, кинофильмам и радиопередачам. Страстно желают следовать излагаемым заповедям. И вдруг на уроке учительница не просто делает замечание семнадцатилетней девушке, а… Впрочем, вы помните же письмо Саниной.

Нет, Ира, Галя или Катя не перестанут верить всему, чему их учили. Но набежит легкая тень, возникнет — пусть ненадолго — раздвоенность: в книгах так, а в жизни иначе?
«В наше время мы на такие ерундовые оскорбления и внимания не обращали», — сказала мне Галина мама. Я верю: не обращали. Иные времена — иные нравы. Тогда некогда было обращать внимания на слова. Я даже вполне допускаю, что с девушками и юношами несколько десятилетий назад Олимпиаде Григорьевне было просто-напросто легче управляться. Мы жили трудно, мы работали жадно, как одержимые, в меру и сверх меры сил! И отвлекающихся, уклоняющихся хоть на минуту — в бою или на уроке — мы одергивали резко не потому, что не уважали, а потому, что торопились. Прошло полвека. Знания, с лихорадочной быстротой распространяемые нами в массах, распространились. Нормы морали, когда-то только декларируемые в отсталой и невежественной стране, превращаются в нормы быта. И вот — конфликт между хорошей
учительницей Сазоновой и хорошей ученицей Саниной! Тон жизни огромной страны изменился, и Олимпиаде Григорьевне неизбежно приходится менять тон отношений с учениками.


 

из журнала «Юность», декабрь 1967 год.

Реклама

Метки: , , , ,

About Ella Travinsky

שיטה "העבודה של ביירון קייטי" - חקירת מחשבות מלחיצות, אמונות מגבילות ופחדים אלה טרבינסקי, מנחה בינלאומית על פי השיטה הזו

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s

%d такие блоггеры, как: